Концерт Сарасате

Ваш любовник скрипач, он седой и горбатый. 

Он Вас дико ревнует, не любит и бьет. 

Но когда он играет «Концерт Сарасате», 

Ваше сердце, как птица, летит и поет.

Он альфонс по призванью. Он знает секреты

И умеет из женщины сделать «зеро»...

Но когда затоскуют его флажолеты,

Он божественный принц, он влюбленный Пьеро!

Он Вас скомкал, сломал, обокрал, обезличил. 

Femme de luxe он сумел превратить в femme de chambrc.

И давно уж не моден, давно неприличен 

Ваш кротовый жакет с легким запахом амбр.

И в усталом лице, и в манере держаться 

Появилась у Вас и небрежность, и лень. 

Разве можно так горько, так зло насмехаться? 

Разве можно топтать каблуками сирень?..

И когда Вы, страдая от ласк хамоватых, 

Тихо плачете где-то в углу, не дыша, - 

Он играет для Вас свой «Концерт Сарасате», 

От которого кровью зальется душа!

Безобразной, ненужной, больной и брюхатой, 

Ненавидя его, презирая себя, 

Вы прощаете все за «Концерт Сарасате», 

Исступленно, безумно и больно любя!..

Классические розы

В те дни, когда роились грезы,
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей прекрасной, голубой страны.

Прошли года. И всюду льются слезы.
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране...
Как хороши, как свежи ныне розы
Воспоминаний о минувшем дне.

Но дни идут. Уже стихают грозы.
Вернуться в дом Россия ищет троп.
Как хороши, как свежи будут розы
Моей страной мне брошенные в гроб!

Северянин. И. 1932

И в хаосе этого страшного мира...

И в хаосе этого страшного мира,
Под бешеный вихрь огня
Проносится огромный, истрепанный том Шекспира
И только маленький томик - меня...

Вертинский А.

Жене Лиле

в день девятилетия нашей свадьбы

Девять лет. Девять птиц-лебедей, 
Навсегда улетевших куда-то... 
Точно девять больших кораблей. 
Исчезающих в дымке заката.

Что ж, поздравлю себя с сединой, 
А тебя - с молодыми годами, 
С той дорогой, большой и прямой, 
Что лежит, как ковер голубой, 
Пред тобой. Под твоими ногами.

Я - хозяин и муж и отец. 
У меня обязательств немало. 
Но сознаюсь тебе наконец: 
Если б все начиналось сначала, 
Я б опять с тобой стал под венец!

Чтобы ты в белом платье была, 
Чтобы церковь огнями сияла, 
Чтобы снова душа замерла 
И испуганной птицей дрожала, 
Улетая с тобой- в купола!

Уплывают и тают года...
Я уже разлюбил навсегда
То, чем так увлекался когда-то.
Пережил и Любовь, и Весну,
И меня уже клонит ко сну,
Понимаешь? Как солнце к закату!

Но не время еще умирать. 
Надо Родине честно отдать 
Все, что ей задолжал я за годы, 
И на свадьбе детей погулять, 
И внучат - писенят - покачать. 
И еще послужить для народа.

Вертинский А. 1951

АЛЛИЛУЙЯ

М. Юрьевой

Ах, вчера умерла моя девочка бедная,
Моя кукла балетная в рваном трико.
В керосиновом солнце закружилась, победная,
Точно бабочка бледная, - так смешно и легко!

Девятнадцать шутов с куплетистами
Отпевали невесту мою.
В куполах солнца луч расцветал аметистами.
Я не плачу! Ты видишь? Я тоже пою!

Я крещу твою ножку упрямую,
Я крещу твой атласный башмак.
И тебя, и не ту и ту самую,
Я целую - вот так!

И за гипсовой маской, спокойной и строгою,
Буду прятать тоску о твоих фуэте,
О полете шифонном... и многое, многое,
Что не знает никто. Даже братья Патэ!

Упокой меня. Господи, скомороха смешного,
Хоть в аду упокой, только дай мне забыть, что болит!
Высоко в куполах трепетало последнее слово
"Аллилуйя" - лиловая птица смертельных молитв.

Вертинский А. 1916-17

Желтый ангел

В вечерних ресторанах,
В парижских балаганах,
В дешевом электрическом раю
Всю ночь ломаю руки
От ярости и муки
И людям что-то жалобно пою.

Звенят, гудят джаз-баны
И злые обезьяны
Мне скалят искалеченные рты.
А я, кривой и пьяный,
Зову их в океаны
И сыплю им в шампанское цветы.

А когда наступит утро, я бреду бульваром сонным,
Где в испуге даже дети убегают от меня.
Я усталый старый клоун, я машу мечом картонным,
И в лучах моей короны умирает светоч дня.

Звенят, гудят джаз-баны,
Танцуют обезьяны
И бешено встречают Рождество.
А я, кривой и пьяный,
Заснул у фортепьяно
Под этот дикий гул и торжество.

На башне бьют куранты,
Уходят музыканты,
И елка догорела до конца.
Лакеи тушат свечи,
Давно замолкли речи,
И я уж не могу поднять лица.

И тогда с потухшей елки тихо спрыгнул желтый Ангел
И сказал: "Маэстро, бедный. Вы устали. Вы больны.
Говорят, что Вы в притонах по ночам поете танго.
Даже в нашем добром небе были все удивлены".

И, закрыв лицо руками, я внимал жестокой речи,
Утирая фраком слезы, слезы боли и стыда.
А высоко в синем небе догорали Божьи свечи
И печальный желтый Ангел тихо таял без следа.

Вертинский А. 1934

Марлен

Вас не трудно полюбить,
Нужно только храбрым быть,
Все сносить, не рваться в бой
И не плакать над судьбой,
Ой-ой-ой-ю!

Надо розы приносить
И всегда влюбленным быть,
Не грустить, не ревновать,
Улыбаться и вздыхать.

Надо Вас боготворить,
Ваши фильмы вслух хвалить
И смотреть по двадцать раз,
Как актер целует Вас,
Прижимая невзначай...
Гуд-бай!

Все журналы покупать,
Все портреты вырезать,
Все, что пишется о Вас,
Наизусть учить тотчас.

Попугая не дразнить,
С камеристкой в дружбе жить
("Здрасьте, Марья Семеновна!"),
Чистить щеточкой "бижу"
И водить гулять Жужу
("Пойдем, собачечка!").
На ночь надо Вам попеть,
С поцелуями раздеть,
Притушить кругом огни -
Завтра съемка... ни-ни-ни
("Что вы, с ума сошли?").
И сказать, сваривши чай: -
Гуд-бай!

Ожидая Вас - не спать,
В телефон - не проверять,
Не совать свой нос в "дела",
Приставая: "Где была?"
("А вам какое дело?")

И когда под утро злой
Вы являетесь домой -
Не вылазить на крыльцо,
Сделать милое лицо. -
Замолчи, Жужу, не лай!..
Гуд-бай!

Так проживши года три,
Потерять свое "эспри",
Постареть на десять лет
И остаться другом?.. Нет!

Чтоб какой-нибудь прохвост,
Наступивши мне на хвост,
Начал роль мою играть
И ко мне Вас ревновать?

Нет. Уж лучше в нужный срок
Медленно взвести курок
И сказать любви: "Прощай!.."
Гуд-бай...

Вертинский А. 1935

Пикколо Бамбино

Вечерело. Пели вьюги. Хоронили Магдалину -
Цирковую балерину.
Провожали две подруги, две подруги - акробатки.
Шел и клоун. Плакал клоун, закрывал лицо перчаткой.
Он был другом Магдалины.
Только другом - не мужчиной.
Чистил ей трико бензином,
И смеялась Магдалина:
"Ну какой же ты мужчина!
Ты, мужчина, пахнешь псиной."
Бедный Пикколо-Бамбино...
На кладбище снег был чище, голубее городского...
Вот зарыли Магдалину,
Цирковую балерину.
И ушли от смерти снова. Вечерело. Город ник...
В темной сумеречной тени поднял клоун воротник.
И, упавши на колени, вдруг завыл в тоске звериной.
Он любил, он был мужчиной,
Он не знал, что даже розы на морозе пахнут псиной!
Бедный Пикколо-бамбино!

Зубовский. Н. 1933(The Fairy And The Labyrinth)

Поздняя встреча

Встретились случайно, где-то на концерте,
То, что было прежде, умерло давно.
Ласковые письма в голубом конверте -
Это все забыто, все погребено.

Оба постарели. Он в обычном фраке
И с каким-то горьким, невеселым ртом,
А в лице застыли огненные знаки...
А она - печальная, с золотым кольцом

Все прошло. Забыто. По дороге к смерти
Путь земной так беден, одинок и сер...
Встретились случайно, где-то на концерте,
Он ей поклонился и прошел в партер...

Вертинский А. 1928

Как жаль, что с годами уходит

Как жаль, что с годами уходит
Чудесный мой песенный дар.
Как жаль, что в крови уж не бродит 
Весенний влюбленный угар.

И вот, когда должно и надо 
Весь мир своей песней будить, 
Какого-то сладкого яда 
Уже не хватает в груди...

И только в забытом мотиве, 
Уже бесконечно чужом, 
В огромной, как век, перспективе 
Мне прошлое машет крылом.

Вертинский А. 1950-е

Над розовым морем

Над розовым морем вставала луна,
Во льду зеленела бутылка вина...
И томно кружились влюбленные пары
Под жалобный рокот гавайской гитары.

Послушай, о как это было давно -
Такое же море и то же вино.
Мне кажется, будто и музыка та же.
Послушай, послушай, мне кажется даже...

Нет, Вы ошибаетесь, друг дорогой,
Мы жили тогда на планете другой.
И слишком устали, и слишком мы стары,
И для этого вальса, и для этой гитары...

Иванов. Г. 1936

Наши встречи

Наши встречи - минуты,
Наши встречи случайны,
Но я жду их, люблю их,
А ты?

Я другим не скажу
Нашей маленькой тайны,
Нашей тайны
Про встречи мечты!

Разве можно глазам запретить улыбнуться,
Разве стыдно, другую любя,
Подойти и пройти, лишь глазами коснуться,
Лишь глазами коснуться тебя.

Кто же выдумал все эти "надо", "не надо"?
Надо только запомнить, сберечь
И влюбленную ненависть гордого взгляда,
И пожатье презрительных плеч.

Ведь расчерчены дни,
Лишь минуты бескрайны,
Ведь живут
Так недолго цветы.

Наши встречи - мгновенья,
Наши встречи случайны,
Но я жду их, люблю их,
А ты?

Кривич. В.

Шкатулка

Я прячу письма знакомых женщин...
Их легкий смех, их бальную тоску
В шкатулку, что досталась мне от деда,
На дне ее нагая Леда, мизинца меньше, на шелку.

Шкатулка пахнет старыми духами.
Она скрывает все мои капризы,
Мои провалы, финиши и призы,
Как я любил, и как я был любим.

Когда окно в прозрачной дымке тонет,
Концерт окончен, замер шум кулис
Читаю письма я из стеганой шкатулки
От двух сестер, живущих в Смирне в узком переулке,
От двух больных актрис.

Когда мой телефон молчит среди гардин,
Слуга ушел, и кошка на охоте,
Все письма женщин в позолоте
Прелесно лгут... и я один, один.

Но два письма единственных, безумных
Я положил в сафьяновый коран.
Бывают дни: я болен, счастлив, пьян,
Я так томлюсь, как пленная вода,
Но их я не читаю никогда.

Инбер. В. 1945

Джимми-пират

Я знаю, Джимми, - Вы б хотели быть пиратом,
Но в наше время это невозможно.
Вам хочется командовать фрегатом,
Носить ботфорты, плащ, кольцо с агатом,
Вам жизни хочется опасной и тревожной.

Вам хочется бродить по океанам
И грабить шхуны, бриги и фелуки,
Подставить грудь ветрам и ураганам,
Стать знаменитым "черным капитаном"
И на борту стоять, скрестивши гордо руки...

Но, к сожалению... Вы мальчик при буфете
На мирном пароходе "Гватемале".
На триста лет мы с Вами опоздали,
И сказок больше нет на этом скучном свете.

Вас обижает мэтр за допитый коктейль,
Бьет повар за пропавшие бисквиты.
Что эти мелочи, - когда мечты разбиты,
Когда в двенадцать лет уже в глазах печаль!

Я знаю, Джимми, если б были Вы пиратом,
Вы б их повесили однажды на рассвете
На первой мачте Вашего фрегата...
Но вот звонок, и Вас зовут куда-то...
Прощайте, Джимми,- сказок нет на свете!

Вертинский А. 1935

Я всегда был за тех, кому горше и хуже

Я всегда был за тех, кому горше и хуже, 
Я всегда был для тех, кому жить тяжело. 
А искусство мое, как мороз, даже лужи 
Превращало порой в голубое стекло.

Я любил и люблю этот бренный и тленный. 
Равнодушный, уже остывающий мир, 
И сады голубые кудрявой вселенной, 
И в высоких надзвездиях синий эфир.

Трубочист, перепачканный черною сажей. 
Землекоп, из горы добывающий мел. 
Жил я странною жизнью моих персонажей, 
Только собственной жизнью пожить не успел.

И, меняя легко свои роли и гримы. 
Растворяясь в печали и жизни чужой, 
Я свою - проиграл, но зато Серафимы 
В смертный час прилетят за моею душой!

Вертинский А. 1952